Достичь их можно только морем, и путь этот измеряется не в милях, а в смене климатических поясов и состояний собственной психики. После долгих недель в океане появляется не земля, а скорее серая тень на горизонте, постепенно твердеющая в очертаниях угрюмых базальтовых скал. Кергеленский архипелаг — это не тропический рай. Это скопление островов, которые кажутся осколками более суровой, холодной планеты, заброшенными в самые негостеприимные воды Индийского океана. Воздух здесь влажный, пронизывающий, а ветер не стихает никогда. Он не свистит — он воет в ущельях, срывает с вершин туман и гонит низкие, рваные облака, которые почти постоянно цепляются за пики.
Первый шаг на берег — это погружение в сырость и запах. Запах моря, но не свежего, а смешанного с гниющими водорослями, выброшенными на черный вулканический песок, и с едва уловимым ароматом тундровой растительности. Береговая линия изрезана глубокими фьордами, которые врезаются в сердце островов. Вода в них темная, почти черная, и ее поверхность постоянно рябит от ветра. Деревьев здесь нет. Совсем. Их отсутствие создает странное, диссонирующее ощущение пустоты в вертикальном измерении. Взгляд не цепляется за стволы или кроны, а бесцельно скользит по склонам холмов, пока не упирается в низкое, свинцовое небо.
Растительный мир существует здесь в пригнутом, стелющемся состоянии. Главный герой ландшафта — капуста Кергелена, невысокое растение с крупными, мясистыми листьями, образующее целые поля. Она растет медленно, десятилетиями, являясь живым свидетельством изоляции. Рядом с ней — мхи и лишайники всех оттенков зеленого и серого, покрывающие камни плотным, влажным ковром. Эта флора не стремится ввысь. Она цепляется за землю, стараясь занять каждую защищенную от постоянного ветра ложбинку. Цветы, если встречаются, — мелкие, неяркие, приспособленные к опылению насекомыми, которых здесь очень мало.
Но истинная жизнь архипелага — не на суше, а по ее краям. Кергелены — это царство птиц и морских млекопитающих, огромный, шумный птичий базар посреди океанской пустыни. На каждом уступе скал, на каждом клочке свободной от волн территории кипит деятельность. Тысячи пар королевских пингвинов стоят, вытянувшись в ровные линии, как армия на параде. Их гулкий, трубный гомон смешивается с криками поморников, альбатросов и буревестников. Воздух наполнен запахом гуано и рыбы. Пингвины совершенно не боятся человека, воспринимая его как нелепый, но неопасный элемент пейзажа. Их уверенность — отражение абсолютной изоляции: здесь не выработался инстинкт страха перед двуногим хищником.
Внутренние озера и реки поражают кристальной чистотой. Вода в них коричневатого, чайного оттенка — это результат выщелачивания торфа. Она пригодна для питья без какой-либо обработки. Эта чистота — тоже следствие изоляции. Здесь нет промышленных стоков, нет сельского хозяйства, отравляющего воду химикатами. Экосистема существует в своем первозданном, хотя и суровом, балансе.
Присутствие человека здесь призрачно и эпизодично. Есть научная станция Порт-о-Франсе, где зимуют несколько десятков исследователей. Их дома — это сборные модули, крепко прикрученные к скале, чтобы их не унесло ураганом. Их жизнь подчинена расписанию поставок, радиосвязи и строгой экономии ресурсов. Они изучают климат, миграции птиц, магнетизм. Их работа — это наблюдение за природой, которая прекрасно обходится без них. Они — зрители в самом грандиозном театре, где пьеса пишется волнами, ветром и инстинктами.
Самое глубокое чувство, которое посещает здесь человека, — не одиночество, а чувство абсолютной посторонности. Природа Кергеленов не враждебна. Она просто бесконечно безразлична. Она развивалась по своим законам миллионы лет, не зная о существовании континентов и цивилизаций. Гигантские ледники, покрывающие часть островов, двигались и отступали, не оставив в памяти ничего, кроме сглаженных скал. Вулканы, сформировавшие архипелаг, давно потухли. Здесь время измеряется геологическими эпохами, а не человеческими жизнями.
Вечерний свет в паузах между штормами обладает особым, холодным качеством. Он не греет, а лишь подсвечивает детали: прожилки на листе капусты, игру света на перьях пингвина, сложную фактуру базальта. В такие моменты архипелаг кажется не заброшенным, а законченным. Это полностью сформировавшийся мир, цельный и самодостаточный. Его изоляция — не недостаток, а условие существования. Это мир, который доказывает, что жизнь может приспособиться к чему угодно: к вечному ветру, к отсутствию солнца, к температуре, редко поднимающейся выше десяти градусов. Но эта жизнь не нуждается в зрителе. Она идет своим чередом — шумная, влажная, пахнущая рыбой и солью, — совершенно не замечая редких кораблей на горизонте. Полная изоляция породила здесь не упадок, а редкую форму совершенства, где все, от лишайника до альбатроса, занимает свое место с неоспоримой, древней правотой.