Поезд, преодолев Урал, вползает в пространство, где понятие расстояния теряет привычный смысл. За окном день за днём проплывает одна и та же картина: стена темнохвойной тайги, прерываемая редкими полосками светлых берёз, бескрайние моховые болота, ржавые от цветущей осоки, и плоские, как стол, горизонты. Время здесь измеряется не часами, а сменами вахт проводников, остановками на полустанках, названия которых звучат как заклинания. Из динамиков то и дело раздаётся скрипучий голос: «Обь, Енисей, Лена». Это не просто реки. Это вехи, титанические преграды, на преодоление которых уходят долгие минуты по мостам, гулким и бесконечным. Вода под ними не синяя, а коричневая, цвета крепкого чая, несёт в себе взвесь тысяч торфяников.
Города здесь редки и возникают внезапно, как мираж. Сначала долго-долго — лес. Потом появляются покосившиеся заборы, груды ржавого металлолома, берёзы с ободранной корой. И лишь затем — серые панельные пятиэтажки, остеклённые балконы которых кажутся чужеродными кристаллами, вросшими в тело тайги. На перронах стоят люди с непроницаемыми лицами. Они не суетятся. Они смотрят на поезд, как на явление природы, ежедневное и закономерное. В их взгляде нет любопытства, только спокойное, выношенное знание. Они знают, что поезд уйдёт, а они останутся. Останутся с этим небом, этим воздухом, этой землёй.
После Великих рек начинается другая Сибирь. Таёжная чаща постепенно редеет, деревья мельчают, сгибаются под постоянным натиском ветра. Появляется лиственница — единственное дерево, способное вынести вечную мерзлоту. Её иглы осенью опадают, и зимой она стоит голая и чёрная, как карающий перст. А потом и она исчезает. На смену приходит лесотундра: низкорослый кустарник, жёсткая трава, кочки, покрытые лишайником. Воздух становится иным — прозрачным, холодным, разреженным. Он обжигает лёгкие не морозом, а чистой остротой. Дышишь этим воздухом, и кажется, что входишь в другую геологическую эпоху.
И вот, наконец, тундра. Плоская, как ладонь, уходящая во все стороны до самого края мира. Летом она не зелёная, а бурая, с пятнами яркой арктической осоки и зеркалами бесчисленных озёр. Небо здесь занимает три четверти пейзажа. Оно низкое, тяжёлое, наполненное движением быстрых облаков. Свет не льётся сверху, а стелется по земле, подчёркивая каждую неровность, каждый камень. Тишина здесь не абсолютна. Она наполнена шелестом травы, свистом ветра в проводах редких ЛЭП, далёкими криками птиц. Эта тишина гулкая, просторная, она давит на барабанные перепонки.
Последний отрезок пути — по воде или по зимнику. Дорог в привычном понимании больше нет. Есть направление. Вертолёт или вездеход плывут по бескрайнему мареву кочек и озёр. Ландшафт перестаёт быть фоном, он становится активной, почти враждебной силой. Он сопротивляется движению. Мерзлота летом оттаивает на полметра вглубь, превращая землю в вязкую, пожирающую колёса трясину. Идеальная ровная поверхность может скрывать под тонким слоем мха топкую жижу. Здесь нельзя идти на авось. Каждый шаг требует расчёта.
И тогда, после дней пути, появляется Он. Сначала — запах. Специфический, свежий, солёно-йодистый запах, не похожий на запах южных морей. Он несёт в себе холод и пустоту. Потом — звук. Даже в штиль океан не молчит. Это гулкий, низкий грохот, доносящийся словно из-под земли: это лёд трескается и наползает на берег. И, наконец, зрелище. Полоса гальки, заваленная плавником — стволами лиственниц, отполированных волнами до состояния слоновой кости. А за ней — не вода, а плотная, молочно-серая масса, сливающаяся с небом. Это не море в привычном смысле. Это Ледовитый океан. Он не бурлит и не плещет. Он дышит медленно и тяжело, как живое существо, спящее подо льдом. Даже летом по его поверхности дрейфуют белые призраки айсбергов, отколовшихся где-то у Земли Франца-Иосифа.
Стоишь на этом берегу, и понимаешь, что дальше пути нет. Ты упёрся в край карты. Цивилизация осталась где-то далеко позади, за тысячу километров тайги и тундры. Здесь только ветер, камень, вода и вечный лёд. Чувство, которое охватывает, — не восторг, а глубочайшее смирение. Смирение перед масштабом, перед пустотой, перед безразличием этой стихии. Человек здесь не хозяин. Он — случайный гость, затерянная точка на бескрайнем листе бумаги. И в этой точке, в этом ощущении собственной ничтожности, рождается странное, пронзительное чувство свободы. Свободы от всего мелкого, суетного, наносного. Океан не принимает и не отвергает. Он просто есть. А ты стоишь на его пороге, и этого достаточно.